Старый советский анекдот про демонстрацию и глава из моей книги

На днях услышал видимо старый (?) советский анекдот, а может и нет, поправьте, про октябрьскую демонстрацию, который познал впервые. Шутка понравилась, к месту пришлась и глава из моей не только неизданной, но ещё и не написанной книги. “Так я думаю!” (с)

Старый (?) советский (?) анекдот

Вот собственно и сам анекдот:

Что такое Октябрьская демонстрация? Это когда ПЫЖИКИ стоят, а КРОЛИКИ идут!:-)
старый советский (?) анекдот ?

Старый советский анекдот
Старый советский анекдот

Глава из книги “Ответственный. Родина за океаном. [Первый шанс]”

Текст еще сырой, не вычитанный, редактор не читал не правил:-) Для погружения в тему, предыдущие главы с одним абзацем и следующая.

Глава 1. Другой Бородатый Дядька

Эми, 7 лет, 1984 год, штат Монтана, США

Другой Бородатый Дядька занимался почти тем же самым – ничем. Слонялся по двору, ненадолго заходил в гараж, но в основном сидел в кресле за столом на веранде, закинув на него ноги в сапогах с кривым каблуком, хотя в отличии от Деда-соседа, пишущую машинку не трогал, даже не прикасался к ней, вот ни на столечко и только потихоньку что-то наигрывал на своём банджо. Хитрые черные глазки, он прятал за полями поношенной соломенной шляпы, которую бабушка назвала «хозяин равнин[1]», не знаю почему. Откуда она это знает, ведь живет не на равнине, а среди холмов, которые начинаются пусть и не прямо за изгородью, но видны то везде, куда ни посмотришь. Это не то что у нас дома – таких высоких холмиков как здесь нет совсем, разве что очень далеко, но я там не была, не знаю…

[1] «Хозяин равнин» – первая модель ковбойской шляпы, созданная Джоном Стетсоном в 1865 году.

Глава 2. Рыцарь без страха и упрёка  

Лёшка был отличный парень, можно сказать выдающийся, потому что сразу и непонятно чем, выделился из общей массы абитуриентов, получил от деканата назначение на должность «староста группы» и видимо поэтому, однокурсницу себе выбрал такую же, увидев которую в первый раз, он, ничего не зная о её содержании был просто очарован формой. Мдаа… Именно так всё тогда и было, как и потом, собственно….

Глава 3. Парень с гитарой

Работа грузчика была трудной, пыльной и безрадостной, но как и всё приходящее не вечной. Студент устроен так, что он довольно быстро привыкает к любым условиям жизненного быта и со временем они кажутся ему не такими уж и тяжелыми, как и любому другому человеку, собственно. Тем более что некий громоздкий механизм, с помощью которого картофель сортировался по размерам и лентой конвейера поднимался на уровень борта загружаемых машин, не успев сломаться, тем самым поставив их жизнь под угрозу выживания, был тут же отремонтирован Михалычем с помощью лома и соответствующих выражений, довольно многообразных, цветастых и не идущих ни в какое сравнение с жалким односложным словом предыдущих грузчиков-лингвистов…

Глава 4. Злой

Единственным знакомым местом неподалёку, уединённым  и точно безлюдным, была разгрузочная площадка с горой не отгруженной картошки, железным скелетом машины картофелесортировальной, приткнувшимся рядом трактором и одинокой, мощной, видной издалека лампой на столбе, которая служила им своеобразным маяком в новую, взрослую жизнь, куда оба так давно стремились. Впереди уверенно шла Таня, а за ней, спотыкаясь в темноте, отрешённо брёл исполнитель, так уж получилось судьбоносной для него песни, на не сгибающихся от волнения деревянных ногах. Шли они молча, думая каждый о своём и оба об одном и том же, целеустремлённо и крепко держась за руки, которые несмотря на довольно промозглый осенний вечер, были горячими и влажными, как и некоторые другие части тела. Он не то чтобы сопротивлялся, но шёл всё медленнее и медленнее, с определённой тревогой и опаской готовясь к ожидавшему обоих таинству. Последний рывок вверх по узкой тропинке небольшого пригорка, на котором раскинулся этот фантасмогоричный, ночной пейзаж залитый ярким светом лампы, сбил их и так неровное дыхание и добавил ещё немного адреналина и в без того кипящую, молодую кровь…

Глава 5. Просто праздник какой-то

В комсомол его приняли с запозданием, одним из последних, в начале восьмого класса. Тогда он ещё не был Злым с большой буквы, а откликался на какое-то совершенно некрасивое прозвище, определённое ему злыми обычаями окружающих, потому что называть друг друга по именам они почему-то стеснялись и у всех были клички, как правило происходящие от фамилий. Его день рождения приходился на последний день лета, поэтому он и ещё два переношенных, Ткачиха и Слесариня, которые тоже не вписывались в общую картину календарной рождаемости класса, в индивидуальном порядке, но всё равно вместе, были направлены классным руководителем в соответствующее учреждение, название которого хоть и содержало  в себе один из важных элементов жизни и смерти человека, так широко освещённый в церкви и почему-то в философии, отношения к нему никакого не имело и более того, сознательно и планомерно, в меру своего понимания и выделенных средств от сияющих в вышине вождей, объясняло его несуществование.

Так уж получилось, но пришли они в райком комсомола перед обедом, накануне самого чистого и светлого тогда праздника страны, нет, не пасхи конечно, боже упаси, и не Нового года, а архиважного, как любил говорить создатель с хитрым прищуром глаз, крупнейшего политического события ХХ века, произошедшего в октябре, но празднуемого, по разным причинам, в том числе и из-за постоянной сумятицы в головах вождей и руководителей разного уровня и масштаба, в ноябре. Когда три припозднившихся пионера, разного пола и одинакового возраста, измученные постоянным вниманием одноклассников к своим красным галстукам и в тайне мечтающих их снять с такой же силой, как некогда надеть, с трудом открыли тяжёлые, узкие, высокие деревянные двери и по широчайшей лестнице покрытой ковром поднялись на второй этаж в нужный кабинет, их уже ждали, но не все и видимо не там. Потому что богато накрытый стол с обилием бутылок белого стекла с прозрачной жидкостью внутри и разнообразных, никогда не виданных ими дотоле закусок, несколько не соответствовал их пониманию истории и постулатов этого псевдомолодёжного сообщества, которое, как они прилежно выучили, зижделось на принципах демократического централизма, имело, и вполне заслуженно,  шесть орденов различного достоинства, а ещё не покладая своих рук и чужих судеб боролось с пьянством и поэтому никак не могло вести себя подобным образом.

Но факт остался фактом и праздничная, но несколько скомканная по понятным причинам церемония, торопливо проведённая группой молодых, раскрасневшихся товарищей в нарядных кружевных, просвечивающих блузках и серо-официальных костюмах, на которой принимаемым так и не пригодились наизусть выученные знания по принципам и орденам, немного их расстроила и повергла в культурный шок, вполне соответствующий тогдашнему юношескому максимализму. По её окончании, с пунцовыми лицами и такого же цвета новенькими, только что приколотыми значками на лацканах школьных пиджаков и белой бретели праздничного фартука, они вышли на улицу под неприятный, тягостный осенний дождик, немного постояли и не прощаясь разбрелись, каждый в свою сторону. Второй и последний раз в своей жизни, ему пришлось вспомнить про демократический централизм только через несколько лет, но на этот раз его внимательно выслушали, правда совершенно другие товарищи, сочувственно покивали головами и вроде бы забыли о его существовании, но как потом оказалось ненадолго, ибо месть, как он где-то читал или слышал, подаётся холодной.  

С началом настоящих, связанных с его целью в жизни занятий в институте, Злой немного приободрился и с головой погрузился в учёбу, стараясь загруженностью в текущих делах свести на нет свои мысли о Маше. Это было трудно, но он пытался – заходя в аудиторию, старался не смотреть по сторонам, негромко здоровался, дежурно улыбался всем присутствующим в общем и никому в частности, и кивая головой, торопливо проходил к первому столу у окна, а когда читалась лекция для всего потока, в большом зале-амфитеатре, стремился попасть туда первым, и занять привычное место на первой линии, самое дальнее от двери. Ему это почти всегда удавалось, правда иногда какие-то девчонки пытались его оттуда то ли выселить, то ли самим туда подселиться, но со временем понимали тщетность попыток и прекращали свою бесполезную деятельность. Но как Злой ни стремился вычеркнуть её из своей жизни, забыть, не обращать внимание, переключится на других, с его то сельскохозяйственным опытом, так ничего у него толком и не получилось.

 Мешал её тихий, спокойный голос, который он слышал всегда, везде и как правило за спиной, но посмотреть назад было нельзя, потому что глубина серых глаз завораживала и приносила беспокойство в его душу мешая потом спокойно заснуть не только дома, в ночное, самое тяжелое для беспокойных мыслей и дум время, но и днём, в институте, на некоторых скучных и пространных лекциях. Мешал её приятный запах, какой-то тонкий, еле уловимый и явно не советский, с которым он случайно столкнулся в дверях, когда между парами выходил в коридор и отпрянув назад, ни жив ни мёртв замер, пропуская её. Так и не совладав с собой, тогда  он закрыл глаза и повёл за проходящей мимо девушкой вздёрнутой вверх головой, запоминая и прислушиваясь затрепетавшими ноздрями, но потом опомнился и чтобы сохранить образ парфюма в памяти, зажал пальцами нос и быстро выскочил из аудитории, потому что следующим шёл Лёша, широкомасштабно и бескомпромиссно сжигая обонятельные рецепторы окружающих резким и мощным ароматом «Шипра». А ещё мешал тихий, еле слышный шелест, который издавали трущиеся при ходьбе швы её джинсов, который завораживал и сводил с ума не меньше чем запах и голос, давая при этом гораздо больший повод для глупых фантазий…

С Таней и Наташей он просто дежурно здоровался, на продолжении отношений не настаивал, да они не особо и стремились к этому, наверное, а может быть и нет, обзаведясь кавалерами из других групп, потому что свои мальчишки интереса к ним не проявляли, ограничиваясь необходимым минимумом общения принятым среди одногруппников и только Дима, перехватив у Злого инициативу, проявлял к ним должное внимание, шушукаясь на переменах о чём-то важном и интересном, заставляя довольно хихикать и периодически краснеть, уклоняясь от их шутливых, а иногда и довольно серьёзных подзатыльников и пинков.

Наиболее важными событиями которые повлияли на жизнь Злого, были вступление в комсомол, вернее последствия от этого факта, встреча с Машей, та драка в колхозе, ну и годовщина Великого Октября, вернее его присутствие на демонстрации ей посвящённой в которой он участвовал на первом курсе, а если точнее, ту самую которую пропустил, по независящим от него причинам. Дополнением к этому, были ещё и две пощёчины, которые достались не ему, а другим, невольным свидетелем которых он стал и причиной которых он был.

Первый раз он ходил на демонстрацию с отцом, в далёком-далёком, как ему казалось с вершины уже прожитых лет детстве, проведённом в маленькой комнатке коммунальной квартиры на втором этаже старого, но довольно добротного купеческого дома, печальная судьба настоящих хозяев которого, осталась для него так и не выясненной. И которые, будь они живы, навряд ли разделяли бы радость теперешних, совершенно посторонних жильцов, живущих в их доме по этому, столь горькому событию стоившему им жизни. Тем не менее, это скопление радостных, улыбающихся людей под огромными, пока ещё неизвестными ему буквами, на красных кусках ткани растянутых на длинных палках и развевающимися флагами, или как они их называли «стягами», которое тонкими ручейками стекалось из дворов, выплескивалось на узкие, окраинные улицы и становясь широкой полноводной рекой, занимающей все пространство широких центральных улиц, с остановленным на них автотранспортным движением, оставило неизгладимый след в его ещё неокрепшей, детской душе. Позднее, когда он уже в составе старших классов средней школы, самостоятельно участвовал в демонстрациях, это было уже не то ощущение праздника и беспричинной непонятной радости окружающих, потому что теперь он немного знал историю своей страны и не только  по партийным учебникам, которые по понятным причинам, имели свой взгляд на произошедшее, несколько отличающееся от беспристрастной констатации фактов, но и по некоторым книгам, не входящим в школьную программу и чудесным, непонятным образом, доступным в детских библиотеках. Возможно силами пожилых и седых, бывших жительниц таких же как и его, купеческих и других, более престижных дворянских домов, тихо и с достоинством работающих библиотекарями, при этой, всё-таки оставившей их в живых народной власти.

Со временем, майские и октябрьские демонстрации, как известно, проходящие в ноябре, в его понимании их важности и необходимости, существенно уступили другому, по-настоящему народному празднику, основным стержнем которого являлся военный парад и вечерний праздничный салют, который ему, как мальчишке, а не какой то там девчонке, был особенно близок по понятным, воспитательно-патриотическим причинам. Их основу заложили не только уроки памяти, посещение всем классом военных памятников, соответствующие фильмы, пусть и совместно-польского производства, но и небольшой музей, расположенный прямо в его классной комнате, основными экспонатами которого были ржавые каски, с пулевыми отверстиями и залитые бурым, пожелтевшие документы рядовых и офицеров родной армии. Однако, самым главным аргументом, под давлением которого он позднее принимал наиболее судьбоносные решения в своей жизни, в том числе и поступление на факультет военных переводчиков иняза, была обширная, затянувшаяся синеватой кожей рана, на не сгибающейся ноге его деда, рядового одного из погибших пехотных полков, которую он случайно подсмотрел в детстве, когда был на школьных каникулах у бабушки, в деревне. Наверное поэтому, первая октябрьская демонстрация, в которой Злой должен был участвовать в институте, не вызвала в нём должного интереса, а в целом безразличное к ней отношение, не позволило вовремя оглядеться по сторонам и избежать негативных последствий с ней связанных.

Вернее всё было по-другому, потому что он слишком увлёкся происходящим, ответственно относясь к порученному заданию и излишне внимательно смотрел по сторонам, а вот Лёша окружив подругу постоянным вниманием и заботой, ревниво относился ко всем взглядам в её сторону и сделал для себя соответствующие выводы, о чём объект его воздействия смог догадаться только после того как всё это и случилось, такое мерзкое и неприятное…

За неделю до очередной годовщины, перед первой парой, Алексей со своего обычного места где он всегда сидел с Машей, последнего стола у окна, с некоторым трудом успокоил и призвал к тишине Диму, который лихо отстукивая ладонями по столу тяжёлый ритм «Кашмир»[1], неведомыми путями всё-таки пробравшуюся в Союз, пытался эффектно показать свои приобретённые познания в английском, с чувством напевая эту душевную песню кружком обступившим его восхищённым одногруппницам. После наконец-то наступившей хрупкой тишины, староста встал, откашлялся и торжественно, почему-то в стиле Левитана, громогласно провозгласил:

– Товарищи! Поздравляю вас с наступающей очередной годовщиной Великого Октября и ставлю в известность, что сбор всей группы на демонстрацию состоится в 9 утра у института, дату вы знаете, – и уже обычным голосом продолжил. – Присутствие всех строго обязательно, у деканата висит приказ, ознакомьтесь. За прогул вызовут на комитет комсомола. Как ну и что? Вы где учитесь-то? Где работать собираетесь? В школе учителем? Так, а кто понесёт транспаранты от курса? Нужны четверо. Что, никто что ли? Желающих нет? Дима, ты как?

–  Кошмар! – продолжил выстукивать Дима песню. – А что мне за это будет?

– Николай, Толик? Ребята давайте быстрее, мне надо в деканат сообщить. Да, и ректор пообещал зачёт автоматом по истории партии. Товарищи! Не создавайте толчею, записывайтесь по очереди! Дима, не напирай!

После пары Лёша догнал первым выскочившего в коридор Злого и отведя его к окну, смущённо глядя в сторону спросил:

– Слушай, тут ещё надо одного с группы. В оцепление. Пойдёшь?

– Ну не знаю, а что делать то?

– В ДНД[2] в школе ходил? Типа этого. Только теперь ходить никуда не надо, просто с повязкой будете стоять. Обозначать присутствием коридор колонны, смотреть за порядком, ну и так далее, там скажут. Сбор у главной трибуны, на площади Ленина, в 8. Ну как? Записываю? Зачёт тоже автоматом.

– Ну хорошо, ладно. А сколько стоять-то?

– До окончания, наверное, я деталей не знаю. Там милиция будет, они инструктаж проведут.

С красными повязками на рукавах, важные и серьёзные, в составе длинной шеренги таких же как и они парных отщепенцев с разных предприятий, учреждений и высших учебных заведений, о которых так точно заметил один киноклассик –  «…одна, совсем одна, в своём здоровом коллективе…»[3], Злой вместе с Очкариком, полностью проинструктированные и готовые на всё о чём им рассказали, стояли недалеко от самого центра событий. В самой его середине, на высоком капитальном, может быть даже гранитном, на века, пьедестале, возвышалась легко узнаваемая гигантская фигура вождя с протянутой рукой, перед которым на более скромном, но тем не менее, не менее капитальном сооружении, толпились уже не такие знакомые товарищи, как гражданские, милицейские, так и военные. Были и другие, с цепкими, всё видящими и запоминающими взглядами, несколько представителей которых во время инструктажа оцепления, стояли за спиной милицейского полковника его проводящего и видимо только одним своим присутствием, заставляли его немного нервничать и более внимательно чем обычно, подбирать слова обращаясь к непривычной для себя, в целом интеллигентной аудитории.

Людская река была обильно украшена стягами, транспарантами, детьми с шариками, портретами известных и неизвестных товарищей на палочках, нарядными грузовиками с названиями городских районов, заводов, цехов, фабрик, учебных заведений и просто обитых фанерой, закрытой красным кумачём, с разного рода оккультными сооружениями на них – постаментами с государственными наградами, опять целый рой стягов, почему-то космические корабли, видимо оставшиеся с прошлого мероприятия и так, другое, по-мелочи, глобусы и молоты с серпами. Важные, городские и не только, значимые люди в служебных меховых шапках, таких же пальто и осенних шляпах, разбавленные редкими фуражками и шинелями, тепло приветствовали проходящих и по очереди то махали руками, то хлопали, то подносили руку к головным уборам, кому это было положено. Бодрый голос невидимого диктора грохотал из установленных на крыше агитационных автобусов громкоговорителей и вместе с патриотической музыкой, создавал звуковое сопровождение праздника, заставляя трудящихся и других, идущих рядом, кричать по его команде громкое «Ураааа!!!», по разным значительным и не очень поводам.

Демонстрация
Демонстрация

Недавно «приведённым к присяге» стражам порядка казалось, что река не имела ни конца ни края, и со временем, а прошло уже часа два от разлития её по этому руслу, стала им конкретно надоедать. Праздничное настроение куда-то улетучилось, оцепенелое на холодной промозглой погоде оцепление устало, расслабилось и к своим обязанностям «тащить и не пущать» относилось с некоторой прохладцей, позволяя идущим покидать колонну или примыкать к оной, что тем не менее происходило не так уж и часто, потому что народ был сознательный, правильно воспитанный и сам шел в нужном, обозначенном партией, градоначальством и протянутой рукой давно умершего вождя.

Очкарик со Злым, подменяя друг друга, по очереди сбегали в туалет, прямо через быстрое течение на другую сторону реки, который находился почему-то прямо под величественным монументом, обычно забытый всеми, пустынный и заброшенный, собственно как и сам памятник. Но сегодня, в этот холодный и пасмурный светлый день, временный приют еле терпящих, всё-таки дождался своего часа и по наполненности легко мог соперничать с происходящим снаружи. Когда Злой вернулся и встал на определённое ему судьбой и каким-то незнакомым капитаном милиции место, люди всё шли и шли мимо, и в какой-то момент он «поплыл» – от усталости и монотонного, непрекращающегося движения перед глазами, у него закружилась голова и теряя равновесие, никогда раньше не бывая в подобной ситуации, он пошатнулся и поскользнувшись на скольком, заледенелом асфальте, падая, машинально попытался ухватиться за стоящего рядом напарника, но к счастью промахнулся и так и не смог этого сделать.

Конечно он проглядел все глаза, выглядывая в слаженных, праздничных колоннах Машу, на общем фоне торжества решив всё-таки рискнуть и попытаться посмотреть в её серые глаза настолько глубоко, насколько это было возможно, чтобы запомнить это волнующее сердце чувство и продолжить жить с ним до следующего удобного случая, но из-за непривычной нагрузки на ещё неокрепший вестибулярный аппарат сам сделать это так и не смог, потому что за него это сделала она.

Пока Злой качался и полузакрыв глаза, медленно падал в людской поток, из-за ближайшего нарядного грузовика с макетом токарного станка, закрывающего колонну какого-то производства, внезапно вынырнул первый курс его иняза, во главе которого важно шли Дима, Толик, Николай и Сергей, с нарядными, красными бантами на своих куртках и старомодных пальто революционного кроя, гордо неся большие, праздничные транспаранты, доставшиеся им в нелёгкой борьбе с наглыми конкурентами из группы. Маша, которая шла за руку с Лёшей, сразу за ними по левому краю колонны, вместо того чтобы как все смотреть на трибуны, кричать «Ураааа!!!» и радоваться происходящему, почему-то посматривала совсем в другую сторону, незаметно для своего спутника скользя глазами по неровной шеренге неподвижно притоптывающих людей с красными повязками на рукавах и замерзшими, хлюпающими носами такого же цвета.        

Упасть под ноги бодро вышагивающих трудящихся, вернее, в этот момент учащихся, Злому не дала именно она, потому что Очкарик, пребывая примерно в таком же состоянии как и он, правда по другой причине, связанной с почти полной бутылкой портвейна тайком выпитой им за углом соседнего дома, ничего не заметил, а девушка, резко выдернув руку у Лёши, успела вовремя оказаться рядом, раскинула руки и приняв на себя падающего, не дала ему это сделать. Резкий толчок и тесные объятия Маши, сразу привели его в чувство и отчаянно краснея, даже через верхнюю одежду ощущая на своей груди её, как он заметил ещё в их первую встречу довольно таки выдающуюся грудь, Злой вместо добрых и таких притягательных серых глаз своей избранницы, глядя через её плечо уткнулся взглядом тоже в серые, пока ещё ничего не понимающие, но быстро наливающиеся злобой глаза её избранника, который немного запоздало среагировал на случившееся.

Лёша, пару секунд пребывая в недоумении от увиденного, наконец-то пришёл в себя и одной рукой отстраняя Машу, другой уперся в повисшего на ней студента, отчаянно пытающегося встать на ноги, но то и дело поскальзывающегося, и всем телом навалившись на него, так резко и сильно толкнул того назад, что он нелепо взмахнув руками и пребывая в некоторой эйфории от всё ещё продолжающих греть грудь недавних ощущений, упал бы на скользкую, заледеневшую землю, не подхвати его сзади, наконец-то заметивший нарушение в плавном ходе колонны Очкарик. Безразлично повиснув на руках своего напарника и ощущая вместо уже знакомого, тонкого и такого приятного запаха девушки, сивушное дыхание хранителя праздничной колонны, Злой печально проводил взглядом удаляющуюся мечту, которая вот только что была такой  близкой и теплой, какой наверное, не будет уже никогда, потому что случайность, как правило не повторяется, на то она и случайность…

Но то что произошло потом заставило его резко вскочить на ноги и не взирая на запах, обнять ничего не понимающего Очкарика и глупо улыбаясь радостно похлопать его по плечу, потому что прежде чем окончательно скрыться за спинами других демонстрантов, Маша все уже успела оглянуться и помахать ему на прощание рукой, чем вызвала вспышку ярости у одного и бурю положительных эмоций у другого участника этого неловкого инцидента …

[1] Kashmir — песня британской рок-группы Led Zeppelin из альбома Physical Graffiti.

[2] ДНД – добровольная народная дружина, патруль в помощь милиции.

[3] «Карнавальная ночь» — советский комедийный музыкальный фильм 1956 года режиссёра Эльдара Рязанова.

Глава 6. Первая пощёчина

Злой плохо разбирался в структуре комсомола, ему это было не интересно, потому что текущая деятельность этой организации, так героически проявившаяся в трудные для страны годы различных войн и строек века, в теперешнее спокойное время его не устраивала. Свою роль сыграла и процедура приёма в комсомол, вернее, то в какой обстановке она проходила и хотя в школе его и выбрали в какой-то руководящий орган, но он так и не запомнил в какой. Пару раз сидел на каких-то собраниях, от нечего делать рисовал роботов и космические корабли на листочках бумаги выданных президиуму, в который он почему-то входил, и особо не прислушиваясь к докладам докладчиков, в нужное время зачитывал свой опус, выданный ему кем-то из окружающих, на который они реагировали так же как и он на их, то есть никак, но с требуемыми обстановкой и текущим политическим моментом аплодисментами. Так как он не проявил ожидаемой от него инициативы, то через некоторое время в связи с переходом на другой класс и был с почетом отстранен от обязанностей, которыми, между прочим, и не занимался…

Вот собственно и всё, пока:-) Нет это не конец, но дело что-то застопорилось:-(

Поделиться ссылкой:

0

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.